Неточные совпадения
Был вечер. Небо меркло. Воды
Струились тихо. Жук жужжал.
Уж расходились хороводы;
Уж за рекой, дымясь, пылал
Огонь рыбачий.
В поле чистом,
Луны при свете серебристом
В свои мечты погружена,
Татьяна долго шла одна.
Шла, шла. И вдруг перед собою
С холма господский видит дом,
Селенье, рощу под холмом
И сад над светлою рекою.
Она
глядит — и сердце
в ней
Забилось чаще и сильней.
Он
в том покое поселился,
Где деревенский старожил
Лет сорок с ключницей бранился,
В окно смотрел и мух давил.
Всё было просто:
пол дубовый,
Два шкафа, стол, диван пуховый,
Нигде ни пятнышка чернил.
Онегин шкафы отворил;
В одном нашел тетрадь расхода,
В другом наливок целый строй,
Кувшины с яблочной водой
И календарь осьмого года:
Старик, имея много дел,
В иные книги не
глядел.
Всё успокоилось:
в гостиной
Храпит тяжелый Пустяков
С своей тяжелой половиной.
Гвоздин, Буянов, Петушков
И Флянов, не совсем здоровый,
На стульях улеглись
в столовой,
А на
полу мосье Трике,
В фуфайке,
в старом колпаке.
Девицы
в комнатах Татьяны
И Ольги все объяты сном.
Одна, печальна под окном
Озарена лучом Дианы,
Татьяна бедная не спит
И
в поле темное
глядит.
Опомнилась,
глядит Татьяна:
Медведя нет; она
в сенях;
За дверью крик и звон стакана,
Как на больших похоронах;
Не видя тут ни капли толку,
Глядит она тихонько
в щелку,
И что же видит?.. за столом
Сидят чудовища кругом:
Один
в рогах, с собачьей мордой,
Другой с петушьей головой,
Здесь ведьма с козьей бородой,
Тут остов чопорный и гордый,
Там карла с хвостиком, а вот
Полу-журавль и полу-кот.
Но ошибался он: Евгений
Спал
в это время мертвым сном.
Уже редеют ночи тени
И встречен Веспер петухом;
Онегин спит себе глубоко.
Уж солнце катится высоко,
И перелетная метель
Блестит и вьется; но постель
Еще Евгений не покинул,
Еще над ним летает сон.
Вот наконец проснулся он
И
полы завеса раздвинул;
Глядит — и видит, что пора
Давно уж ехать со двора.
То направлял он прогулку свою по плоской вершине возвышений,
в виду расстилавшихся внизу долин, по которым повсюду оставались еще большие озера от разлития воды; или же вступал
в овраги, где едва начинавшие убираться листьями дерева отягчены птичьими гнездами, — оглушенный карканьем ворон, разговорами галок и граньями грачей, перекрестными летаньями, помрачавшими небо; или же спускался вниз к поемным местам и разорванным плотинам —
глядеть, как с оглушительным шумом неслась повергаться вода на мельничные колеса; или же пробирался дале к пристани, откуда неслись, вместе с течью воды, первые суда, нагруженные горохом, овсом, ячменем и пшеницей; или отправлялся
в поля на первые весенние работы
глядеть, как свежая орань черной полосою проходила по зелени, или же как ловкий сеятель бросал из горсти семена ровно, метко, ни зернышка не передавши на ту или другую сторону.
— Вот у вас все так: можно и не мести, и пыли не стирать, и ковров не выколачивать. А на новой квартире, — продолжал Илья Ильич, увлекаясь сам живо представившейся ему картиной переезда, — дня
в три не разберутся, все не на своем месте: картины у стен, на
полу, галоши на постели, сапоги
в одном узле с чаем да с помадой. То,
глядишь, ножка у кресла сломана, то стекло на картине разбито или диван
в пятнах. Чего ни спросишь, — нет, никто не знает — где, или потеряно, или забыто на старой квартире: беги туда…
Обломов всегда ходил дома без галстука и без жилета, потому что любил простор и приволье. Туфли на нем были длинные, мягкие и широкие; когда он, не
глядя, опускал ноги с постели на
пол, то непременно попадал
в них сразу.
Шли долго ли, коротко ли,
Шли близко ли, далеко ли,
Вот наконец и Клин.
Селенье незавидное:
Что ни изба — с подпоркою,
Как нищий с костылем,
А с крыш солома скормлена
Скоту. Стоят, как остовы,
Убогие дома.
Ненастной, поздней осенью
Так смотрят гнезда галочьи,
Когда галчата вылетят
И ветер придорожные
Березы обнажит…
Народ
в полях — работает.
Заметив за селением
Усадьбу на пригорочке,
Пошли пока —
глядеть.
Он начал с большим вниманием
глядеть на нее
в церкви, старался заговаривать с нею. Сначала она его дичилась и однажды, перед вечером, встретив его на узкой тропинке, проложенной пешеходами через ржаное
поле, зашла
в высокую, густую рожь, поросшую полынью и васильками, чтобы только не попасться ему на глаза. Он увидал ее головку сквозь золотую сетку колосьев, откуда она высматривала, как зверок, и ласково крикнул ей...
Итак, я лежал под кустиком
в стороне и поглядывал на мальчиков. Небольшой котельчик висел над одним из огней;
в нем варились «картошки». Павлуша наблюдал за ним и, стоя на коленях, тыкал щепкой
в закипавшую воду. Федя лежал, опершись на локоть и раскинув
полы своего армяка. Ильюша сидел рядом с Костей и все так же напряженно щурился. Костя понурил немного голову и
глядел куда-то вдаль. Ваня не шевелился под своей рогожей. Я притворился спящим. Понемногу мальчики опять разговорились.
Мужик
глянул на меня исподлобья. Я внутренне дал себе слово во что бы то ни стало освободить бедняка. Он сидел неподвижно на лавке. При свете фонаря я мог разглядеть его испитое, морщинистое лицо, нависшие желтые брови, беспокойные глаза, худые члены… Девочка улеглась на
полу у самых его ног и опять заснула. Бирюк сидел возле стола, опершись головою на руки. Кузнечик кричал
в углу… дождик стучал по крыше и скользил по окнам; мы все молчали.
Глядя в деревянный, из палубной рейки, потолок, он следил, как по щелям стекает вода и, собираясь
в стеклянные, крупные шарики, падает на
пол, образуя лужи.
Он говорил еще что-то, но Самгин не слушал его,
глядя, как водопроводчик, подхватив Митрофанова под мышки, везет его по
полу к пролому
в стене. Митрофанов двигался, наклонив голову на грудь, спрятав лицо; пальто, пиджак на нем были расстегнуты, рубаха выбилась из-под брюк, ноги волочились по
полу, развернув носки.
Лидия сидела
в столовой на диване, держа
в руках газету, но
глядя через нее
в пол.
Через час он ехал
в санитарном поезде, стоя на площадке вагона,
глядя на
поля, уставленные палатками — белыми пузырями.
Но возражал он ей редко, а чаще делал так: пристально
глядя в лицо ее, шаркал ногою по
полу, как бы растирая что-то.
Однообразно помахивая ватной ручкой, похожая на уродливо сшитую из тряпок куклу, старая женщина из Олонецкого края сказывала о том, как мать богатыря Добрыни прощалась с ним, отправляя его
в поле, на богатырские подвиги. Самгин видел эту дородную мать, слышал ее твердые слова, за которыми все-таки слышно было и страх и печаль, видел широкоплечего Добрыню: стоит на коленях и держит меч на вытянутых руках,
глядя покорными глазами
в лицо матери.
Лидия, непричесанная,
в оранжевом халатике,
в туфлях на босую ногу, сидела
в углу дивана с тетрадью нот
в руках. Не спеша прикрыв голые ноги
полою халата, она, неласково
глядя на Клима, спросила...
Я был
в каюте один, встал, хотел побежать, но неодолимая тяжесть гнула меня к
полу, а свеча вспыхивала сильнее, вот того
гляди вспыхнет и карта.
Это не слегка сверху окрашенная вода, а густая яхонтовая масса, одинаково синяя на солнце и
в тени. Не устанешь любоваться,
глядя на роскошное сияние красок на необозримом окружающем нас
поле вод.
«Или они под паром, эти
поля, — думал я,
глядя на пустые, большие пространства, — здешняя почва так же ли нуждается
в отдыхе, как и наши северные нивы, или это нерадение, лень?» Некого было спросить; с нами ехал К. И. Лосев, хороший агроном и практический хозяин, много лет заведывавший большим имением
в России, но знания его останавливались на пшенице, клевере и далее не шли.
Плод
полей и грозды сладки
Не блистают на пирах;
Лишь дымятся тел остатки
На кровавых алтарях.
И куда печальным оком
Там Церера ни
глядит —
В унижении глубоком
Человека всюду зрит!
В душе путешественника было смутно, но он жадно
глядел кругом на
поля, на холмы, на деревья, на стаю гусей, пролетавшую над ним высоко по ясному небу.
В это время дьячок, с медным кофейником пробираясь через народ, прошел мимо Катюши и, не
глядя на нее, задел ее
полой стихаря.
Он нарочно станет думать о своих петербургских связях, о приятелях, о художниках, об академии, о Беловодовой — переберет два-три случая
в памяти, два-три лица, а четвертое лицо выйдет — Вера. Возьмет бумагу, карандаш, сделает два-три штриха — выходит ее лоб, нос, губы. Хочет выглянуть из окна
в сад,
в поле, а
глядит на ее окно: «Поднимает ли белая ручка лиловую занавеску», как говорит справедливо Марк. И почем он знает? Как будто кто-нибудь подглядел да сказал ему!
Он по утрам с удовольствием ждал, когда она,
в холстинковой блузе, без воротничков и нарукавников, еще с томными, не совсем прозревшими глазами, не остывшая от сна, привставши на цыпочки, положит ему руку на плечо, чтоб разменяться поцелуем, и угощает его чаем,
глядя ему
в глаза, угадывая желания и бросаясь исполнять их. А потом наденет соломенную шляпу с широкими
полями, ходит около него или под руку с ним по
полю, по садам — и у него кровь бежит быстрее, ему пока не скучно.
Очень просто и случайно.
В конце прошлого лета, перед осенью, когда поспели яблоки и пришла пора собирать их, Вера сидела однажды вечером
в маленькой беседке из акаций, устроенной над забором, близ старого дома, и
глядела равнодушно
в поле, потом вдаль на Волгу, на горы. Вдруг она заметила, что
в нескольких шагах от нее,
в фруктовом саду, ветви одной яблони нагибаются через забор.
И лошаденка, точно поняв его мысль, начинает бежать рысцой. Спустя часа полтора Иона сидит уже около большой, грязной печи. На печи, на
полу, на скамьях храпит народ.
В воздухе «спираль» и духота… Иона
глядит на спящих, почесывается и жалеет, что так рано вернулся домой…
Один раз я пошел с Мильтоном на охоту. Подле леса он начал искать, вытянул хвост, поднял уши и стал принюхиваться. Я приготовил ружье и пошел за ним. Я думал, что он ищет куропатку, фазана или зайца. Но Мильтон не пошел
в лес, а
в поле. Я шел за ним и
глядел вперед. Вдруг я увидал то, что он искал. Впереди его бежала небольшая черепаха, величиною с шапку. Голая темно-серая голова на длинной шее была вытянута, как пестик; черепаха широко перебирала голыми лапами, а спина ее вся была покрыта корой.
А отец твой возьмет ружье, лыжи наденет да ночью
в поле,
глядишь — волка притащит, а то двух.
—
Гляди, ты
гляди, чего он делает! — Но видя, что всё это не веселит меня, он сказал серьезно: — Ну — буде, очнись-ка! Все умрем, даже птица умирает. Вот что: я те материну могилу дерном обложу — хошь? Вот сейчас пойдем
в поле, — ты, Вяхирь, я; Санька мой с нами; нарежем дерна и так устроим могилу — лучше нельзя!
Дядя весь вскинулся, вытянулся, прикрыл глаза и заиграл медленнее; Цыганок на минуту остановился и, подскочив, пошел вприсядку кругом бабушки, а она плыла по
полу бесшумно, как по воздуху, разводя руками, подняв брови,
глядя куда-то вдаль темными глазами. Мне она показалась смешной, я фыркнул; мастер строго погрозил мне пальцем, и все взрослые посмотрели
в мою сторону неодобрительно.
Надя, Надя… ты чистая, ты хорошая, ты, может быть, вот
в этой самой комнате переживала окрыляющее чувство первой любви и,
глядя в окно или
поливая цветы, думала о нем, о Лоскутове.
Когда Вукол узнал, что она просватана, то пришел
в отчаяние и отравился борцом. Елену потом допрашивали, и она созналась: «Я с ним четыре ночи ночевала». Рассказывали, что недели за две до смерти он,
глядя на Елену, мывшую
пол, говорил...
Последних слов Устюгова не было слышно. Дряхлый сказатель ослаб и впал
в беспамятство. Тогда началось радение — кто подпрыгивает, кто приплясывает, иные, ровно мертвые, лежат на
полу без движения, глаза у них расширились,
глядят бессмысленно, изо рту пена клубом. Падучая!
— Так вот, надо мне послать тебя
в Красну Рамень, на мельницы, — молвил Патап Максимыч. — Возьми ты его с собой, только, чур,
глядеть за ним
в оба, да чтобы не балбесничал, а занимался делом, какое ему поручишь. Да чтобы мамошек там не заводил — не
в меру до них он охоч. Хоть и плохонький, взглянуть, кажется бы, не на что, а такой ходок по части женского
пола, что другого такого не вдруг сыскать.
— Ох уж эти мне затеи! — говорила она. — Ох уж эти выдумщики! Статочно ль дело по ночам
в лодке кататься! Теперь и
в поле-то опасно, для того что росистые ночи пошли, а они вдруг на воду… Разум-от где?.. Не диви молодым, пожилые-то что? Вода ведь теперь холодна, давно уж олень копытом
в ней ступил. Долго ль себя остудить да нажить лихоманку. Гляди-ка, какая стала —
в лице ни кровинки. Самовар поскорее поставлю, липового цвету заварю. Напейся на ночь-то.
Тут же, тыкаясь носом, дремала
в углу Прасковья Патаповна, едва держа у груди заснувшего Захарушку, того и
гляди заботливая матушка брякнет об
пол своего первенца.
Матушка волнуется, потому что
в престольный праздник она чувствует себя бессильною. Сряду три дня идет по деревням гульба,
в которой принимает деятельное участие сам староста Федот. Он не является по вечерам за приказаниями, хотя матушка машинально всякий день спрашивает, пришел ли Федотка-пьяница, и всякий раз получает один и тот же ответ, что староста «не годится». А между тем овсы еще наполовину не сжатые
в поле стоят, того
гляди, сыпаться начнут, сенокос тоже не весь убран…
— Нет… не понимаю… — задумчиво протянула Ровинская, не
глядя немке
в лицо, а потупив глаза
в пол. — Я много слышала о вашей жизни здесь,
в этих… как это называется?..
в домах. Рассказывают что-то ужасное. Что вас принуждают любить самых отвратительных, старых и уродливых мужчин, что вас обирают и эксплуатируют самым жестоким образом…
Глазам не верил Алексей, проходя через комнаты Колышкина… Во сне никогда не видывал он такого убранства. Беломраморные стены ровно зеркала стоят, — глядись
в них и охорашивайся…
Пол — тоже зеркало, ступить страшно, как на льду поскользнешься, того
гляди… Цветы цветут, каких вздумать нельзя…
В коврах ноги, ровно
в сыпучем песке, грузнут… Так прекрасно, так хорошо, что хоть
в Царстве Небесном так
в ту же бы пору.
Опустя голову
в пол,
глядел Алексей.
— Завтра того и
гляди в Поло́му огонь проберется [Рымские леса, отрасль Унженских и Ветлужских, тянутся вдоль реки Черного Луха, впадающего
в Унжу.
Где ступит Яр-Хмель — там несеяный яровой хлеб вырастает,
глянет Ярило на чистое
поле — лазоревы́ цветочки на нем запестреют,
глянет на темный лес — птички защебечут и песнями громко зальются, нá воду
глянет — белые рыбки весело
в ней заиграют.
Все четверо выходят вместе;
Руслан уныньем как убит;
Мысль о потерянной невесте
Его терзает и мертвит.
Садятся на коней ретивых;
Вдоль берегов Днепра счастливых
Летят
в клубящейся пыли;
Уже скрываются вдали;
Уж всадников не видно боле…
Но долго всё еще
глядитВеликий князь
в пустое
полеИ думой им вослед летит.
Он остановился, как будто злоба мешала ему говорить.
В комнате стало жутко и тихо. Потом он повернулся к дверям, но
в это время от кресла отца раздался сухой стук палки о крашеный
пол. Дешерт оглянулся; я тоже невольно посмотрел на отца. Лицо его было как будто спокойно, но я знал этот блеск его больших выразительных глаз. Он сделал было усилие, чтобы подняться, потом опустился
в кресло и,
глядя прямо
в лицо Дешерту, сказал по — польски, видимо сдерживая порыв вспыльчивости...
Сначала отец не встревожился этим и говорил, что лошадям будет легче, потому что подмерзло, мы же с сестрицей радовались,
глядя на опрятную белизну
полей; но снег продолжал идти час от часу сильнее и к вечеру выпал с лишком
в полторы четверти; езда сделалась ужасно тяжела, и мы едва тащились шагом, потому что мокрый снег прилипал к колесам и даже тормозил их.
Тогда Володя прятался за угол и снова высовывался,
глядя наверх, не летит ли еще сюда. Хотя Вланг несколько раз из блиндажа умолял Володю вернуться, он часа три просидел на пороге, находя какое-то удовольствие
в испытываньи судьбы и наблюдении за
полетом бомб. Под конец вечера уж он знал, откуда сколько стреляет орудий, и куда ложатся их снаряды.
Бутылка портера уже была выпита, и разговор продолжался уже довольно долго
в том же роде, когда
полы палатки распахнулись, и из нее выступил невысокий свежий мужчина
в синем атласном халате с кисточками,
в фуражке с красным околышем и кокардой. Он вышел, поправляя свои черные усики, и,
глядя куда-то на ковер, едва заметным движением плеча ответил на поклоны офицеров.